Re:?

(no subject)

Он очень любил Антонину Павловну.

Каждое утро Денис Сергеевич одевал застиранную, в дырочках, майку и шел на кухню, где Антонина Павловна жарила ему яичницу-глазунью. И каждый раз глазунья получалась пережаренная, даже подгоревшая с краев.

– Тошенька! – говорил Денис Сергеевич – прошу тебя, я же тебе говорю, что глазунью я люблю слегка недожаренной. А в пережаренной яичнице полно канцерогенов и нет практически никаких полезных свойств.

– Не нравится – не ешь! – резонно отвечала Антонина Павловна и добавляла: – Можешь сам себе готовить. Вставай пораньше и готовь.

Поэтому Денис Сергеевич ничего не говорил по поводу остывшего чая, а доедал яичницу, в которой желток напоминал резину, оставлял посуду в мойке и шел одеваться. Перед выходом он чистил ботинки, надевал серое тяжелое пальто и кроличью шапку, брал портфель и шел на службу. На службе было непросто, его коллега был слишком молод и всегда мог допустить ошибку по невнимательности. А бухгалтерия – дело серьезное и требует сосредоточенности. Когда за ним закрывалась дверь, Антонина Павловна бросала сквозь зубы: «Чтоб ты сдох!».

Он очень любил Дениса Сергеевича.

Каждый день начинался с запаха гуталина, который заполнял тесную комнату с появлением Дениса Сергеевича. Александр Николаевич один раз попытался объяснить Денису Сергеевичу, что ботинки можно начищать с вечера, однако в ответ выслушал лекцию о влиянии плохих погодных условий на сухую или увлажненную кремом кожу. Запах рассеивался к обеду, а может, Александр Николаевич как раз к этому времени привыкал к этому благовонию. Но в обед Денис Павлович поднимался, извлекал из тумбочки спрятанную от пожарника электроплитку и начинал подогревать обед, который приносил в стеклянной банке, плотно завернутой в бумагу. Тогда Александр Николаевич тоже поднимался, одевался и говорил, что идет на обед. На самом деле он давно не обедал. Это могло дорого обойтись его желудку, но надо было экономить теперь, ведь комната, которую ему приходится снимать, стоила дороже.

Две недели назад Александр Николаевич развелся с женой, Таисией Степановной. Семейные проблемы начались давно, уже почти три года и большую часть этого времени он снимал квартиру. Развод же был оформлен только сейчас. Суд, как обычно и бывает, оставил дочь этой суке. Она пропадает на работе до десяти часов вечера, оставляя ребенка с няней, пытается заработать денег. А то и до одиннадцати. Потом тащит засыпающего ребенка домой. Хрен ее знает, какие деньги и как она там зарабатывает. Сначала он хотел уехать в другой город, но его дочка, существо почти четырех лет, вдруг сказала ему: «Папа, ты не уезжай, ладно? А то ты уедешь и забудешь меня». Совсем как взрослая, эта серьезность его очень сильно задела. Поэтому он отказался от более выгодной работы и никуда не поехал. В обед же он просто гулял по улицам, вдыхая зимний воздух и запахи автомобильных выхлопов, которые были гораздо ароматнее, чем запах гуталина, перемешанный с ароматом подогреваемого обеда. Сэкономленные на обедах деньги уходили на оплату комнаты.

Он очень любил Таисию Степановну.

Она просто ощущала, как его маслянистые глаза скользят по ее коленкам. Она ощущала их лучше, чем, если бы, по коленкам скользили его лапы. Таисия Степановна оторвала уставшие от очков глаза от статьи и посмотрела в упор на него. Иван Михайлович смущенно уткнул взгляд в монитор. «Такой же похотливый козел, как и мой бывший» – озлобленно подумала Таисия Степановна. Нет, не буду сегодня добивать эту статью, сил моих больше нет. Это просто невыносимо. Все невыносимо. Она забыла, когда последний раз нормально разговаривала с дочерью. «Маша, ты поела? Не спи, ешь быстрее, скоро придет тетя Оля», «Маша, одевайся!», «Маша, мы опаздываем!». И так каждый день. А он, зато, разводит с ней разговоры каждый вечер. И потом попрекает ее, что всегда занимался ребенком и сейчас это делает, в отличие от нее. И что у нее одни деньги на уме и в погоне за этими деньгами она потеряет дочь. А что она может сделать? Ей нужно работать, чтобы элементарно кормить и одевать ребенка. Зато у него теперь нет никаких забот, свободен и может трахать кого угодно. И хитер. Взял и снял комнату у Ольги Алексеевны, чтобы видеться с дочкой каждый вечер. Конечно, в итоге дочь в нем души не чает, а с ее приходом лицо у ребенка вытягивается и в глазах застывает бесконечная грусть, которая бывает только у детей, когда заканчивается время игр и наступает время сна. Нет, к черту, сегодня она поедет домой пораньше, заберет дочь и будет читать ей сказки весь вечер. Или смотреть мультики. Или играть с ней в куклы. Да мало ли, что можно делать!

Он очень любил Олега Владимировича.

Вошедшая красивая, но усталая мама с маленькой дочкой, заплатила за проезд и прошла вглубь салона, а следом появилась она.

– Льготных нет! – сразу объявил Олег Владимирович, готовясь закрыть дверь, откуда на него смотрело лицо мегеры и дул холодный воздух.

Антонина Павловна не смутилась и приготовилась ругаться:

– Да что же это такое! Что значит нет? – ее уверенный голос быстро набирал скандальные обороты. – Покажите мне все удостоверения, они должны лежать у вас, все пять штук! Да что такое, какой автобус не подойдет, а льготных нет ни в одном! Я уже почти час стою!

Олег Владимирович злобно ухмыльнулся и показал все пять удостоверений, которые лежали в лоточке перед лобовым стеклом. Уязвленная Антонина Павловна замолкла, долго отсчитывала четыре рубля, а потом пошла в салон, распихивая своим широким корпусом окружающих. Олег Владимирович устало вздохнул и прошептал: «Двести вторая. Итого – восемьсот восемь рублей». Кум, однако, умница, придется пива ему поставить. Сделать десяток пенсионных и инвалидных книжек и выкладывать их в лоток, отгоняя этих назойливых льготников.

Между тем, Антонина Павловна горестно размышляла о непростой судьбе, осматривая, нет ли где места, чтобы присесть. Но это было нереально в час-пик. Вот ведь как, думала Антонина Павловна, сэкономишь на колбасе, купив ее на рынке, так нет, обязательно эти копейки из тебя вынут вот такие, как этот. Все до денег горазды, все их из тебя тянут. Она уверенно толкнула следующего стоящего на пути и окинула взглядом мамашу с ребенком, сидевшую на одиночном месте у окна.

Когда она прошла, девочка протянула ножку и провела грязной подошвой по ядовито-сиреневой дубленке Антонины Павловны, оставив четкий грязный след.

* * *

Автобус попрыгал по ухабам разбитой уходящей зимой дороги и остановился на совершенно неотличимой от предыдущей, остановке, расположенной у бесконечной стены одинаковых серых девятиэтажек. Снежинки летели с дырявого неба и растворялись в лужах и желтоватой жиже на тротуарах. Сквозь разрывы розоватых облаков бледное солнце, тусклее подъездной лампочки, было не в силах согреть мир. Он смотрел на улетающие к земле снежинки и радовался их полету, их стремлению сделать мир чище даже тогда, когда время для этого уже прошло. Отсюда и остановка, и автобус, который тронулся от нее, выбирая дорогу среди мельтешащих легковушек, казались игрушечными, вынутыми из детского набора. Картина быстро погружалась во тьму, ее заслоняли облака и набегающая дымка, загоралось все больше окон в домах и вот-вот должны зажечься уличные фонари. Это умиляло его. Он любил то, что внизу.

– Боже! Поговори со мной! – донеслось из-за темного окна и сердце содрогнулось от любви.

– Боже, ну почему же ты молчишь! Ты никогда не говоришь со мной! – голос летел сквозь рой опаздывающих снежинок. Он улыбнулся и облегчение пришло вместе со щелчком отпущенного резинового жгута.

Мир проворачивался и город уносился, растворяясь в дымке. Он любил их, людей, снежинки, дома, автобус и суетливые легковушки, город, леса со скелетами деревьев, прямоугольники заснеженных полей и росчерки скользких трасс.

Он смотрел сверху, сквозь несущиеся облака, освещенные сверху так ярко, и умилялся ладности и красоте этой маленькой планетки внизу.

Он любил их всех.