Re:?

Из мороженого: 11.12.03 00:13 Ностальгия - 01

Азиатский лук.

А граница не была чем-то особенным. Мелькнули люди в стандартной афганке, с калашами, какие-то параллельные разобранные рельсы, кусок недостроенного завода, похожего на асфальтный и ряд луж, плавно переходящий опять в вечные солончаки. И поезд медленно пополз к Туркмении, страны загадочной и теперь очень далекой. Тогда, в 94-м она еще не была сильно далека, но свое движение уже начинала и постепенно ускорялась. Тронулась, как минимум, - уж точно.

Мы, почему-то, ожидали встречи с туркменскими чудесами с какой-то ехидной улыбкой. И, вот ведь, оказались правы. Потому что Туркмения, страна побеждающего на тот момент чего-то там, встретила нас... Я подобрал челюсть и выпучил глаза, стараясь увериться, что вижу именно то, что вижу. Да, Туркмения нас встретила пограничником. Он был в телогрейке, ватных штанах и кирзовых сапогах. И пилотке. Хм.. Я не знаю, такая же это телогрейка, какие носили в Великую Отечественную Войну, может это были совсем современные телогрейка, пилотка и ватные штаны. Но ощущение кольца времени рождало не это. Славный туркменский пограничник гордо стоял с ППШ. Ну, с тем самым, который весь такой своим дульным радиатором похож на дульный радиатор, а еще диск снизу и приклад деревянный.

Эта картина так и осела в моей памяти своей прекрасной футуристической красотой. Степь, солончаки, ковыль там или что-то похожее вдоль железнодорожного полотна, уложенные на скорую руку мешки с песком и гордый туркменский пограничник, застывший в необходимости охранять Родину, с чем придется в руках. Ну, пришлось с ППШ, значит так надо. Кому-то. Вот только где они это взяли? Неужели на складах стратегического резерва Ставки?

Чарджоу, тогда еще город Чарджоу, а теперь, вроде, как-то иначе называется, толи Туркменбаши, толи Туркменбаши - был, на взгляд с вокзала, обычным не слишком большим городком. Я посмотрел вокруг, вспомнил, что у многих моих самаркандских знакомых тут проживают или проживали родственники, поездки сюда были часты, город все хвалили. Пригороды действительно производили впечатление. Крепкие коттеджи, утопающие в садах, за хорошими заборами, домики, отстроенные явно в более ранние времена.

Так и запомнилось - сады, дома, полосы осеннего дыма, потом солнце село, стало скучно, читать было не возможно, и, я заснул. Среди ночи просыпался, видел огни мелькающих станций, жалел, что не могу посмотреть на Амударью в ее нижнем течении, и засыпал снова. За ночь поезд проскочил весьма далеко, уйдя от всех признаков цивилизации куда-то в глубь плато Устюрт, огибая Арал.

А утро было явно морозным. За окном - ровное как стол плато, "фирменные" обдутые ветрами холмы и ретрансляционная вышка. В вагоне было откровенно холодно. Я пошел умываться и тут...

Мамочки! Ой. Где я?

Вы видели людей штабелями? Нет. Тогда даже и не знаю, как это описать. Ну в общем, весь проход был засыпан людьми штабелями. Вы уж как-нибудь сами себе это представляйте, я только добавлю, что весь - это насколько хватало глаз, т.е. весь. И люди спали. Как идти в туалет - я не представлял. Не по ним же?

- Извините! Можно вас побеспокоить? Извините! Мне нужно пройти, подвиньтесь, пожалуйста! - я стоял в дверях в растерянности, не зная, что делать. Люди, люди, люди, самые обычные, заурядные такие, в национальных одеждах и в чем-то несуразно китайско-европейском, мужчины и женщины, старики и молодежь. И все спят. Скорее туркмены, но кто их, каракалпаков разберет.

На мои призывы никакого отклика не следовало долго, пока я не достал своими криками ближайшего. Он открыл глаза и сказал:

- А, иди так, спать не мешай!

Я вздохнул и пошел так. Люди не просыпались. Они привыкли.

Я пробрался в туалет и тут был еще один шок. Вот скажите, вы сможете привязать мешок с луком к потолку в обычном туалете обычного вагона? А еще мешок? А тут было заполнено все пространство, кроме узкой полоски внизу (вода на полу) и контура, чтобы пристроиться на унитаз. Это было настоящее произведение прикладного народного инженерного искусства.

Тамбур тоже был забит мешками с луком.

Так и ехали. Курили мы теперь в купе, затянули дверь проволокой, чтобы не ломились начавшие просыпаться штабеля, слезно просившие, предлагавшие замусоленные деньги разных народов, воняющие немытыми телами, наглые и забитые.

Поезд несся по Устюрту, иногда тормозил на станциях, вокруг которых не было ничего, кроме станционных построек и водокачек, по перронам прогуливались солидно старики в высоких каракалпакских шапках, семенили женщины и бегала ребятня. Кто-то из попутчиков из коридора выходил, места постепенно прибавлялось, в степи иногда виделись верблюды, а девственная ее поверхность иной раз пересекалась дорогой в никуда, до горизонта. Ровное плато как стол, вышки радиорелеек, скукота однородной картины. И так - целый день, до вечера, до Казахстана, до темных перегонов, сполохов труб непонятных заводов, разворота состава на какой-то из станций. И целую ночь - Казахстан, тоже большой и нудный. Но я спал. Просыпаясь лишь от станционных огней.

К чему я это все? К тому, что описанное во многом дикость. Оно дико звучит, но эта дикость, такая непривычная европейскому уму, выглядела восточной экзотикой, тесно вплетающейся в окружающие пейзажи. И могло показаться, что это так и должно быть, что это естественно, Восток и все такое. Но это было не так, это просто способ выживания исходя из возникших условий и наименьших затрат. Ибо большие - просто не допустимы. Тогда это было необычно. Сейчас же оно могло принять и иные формы. Но в любом случае - все это наносное, это возникло лишь потому, что был разрушен привычный круг. Поэтому, глядя на кадры ТВ с многоярусными грузовиками в Афгане, нужно просто понимать, что это не потому, что в силу своего восточного менталитета они предпочитают делать такие многоэтажные автобусы, а в том, что это для многих единственный способ проехать от точки до точки.

Так же и с прочей экзотикой. Всю Туркмению поезд проехал со специальными задвинутыми металлическими жалюзями на окнах, потому что какой-нибудь урод-ребятенок мог спокойно, от нечего делать запустить камнем в окно. Я не знаю, как много таких попыток было в Туркмении, но в нашем вагоне окно в одном из купе разбили недалеко от Каттакургана. Сейчас такого, вроде бы, уже нет. Тогда – это было в порядке вещей, а узбекский поезд на туркменской земле был поездом чужим и бить его можно было особенно легко и безопасно.

Мир привыкал к тому, что он стал миром раздельным. Что на этих лоскутках теперь разные законы, а тот, напротив – чужак и он не защищен перед тобой. Мир легко скатился на стадию раздора, выверяя границы своей свободы. Мир ширился и дергался в этих границах, сбросив старый скелет и не успев еще толком вырастить новый. И мало в этих его движениях было дела до отдельных людей, спешащих из солнечного Самарканда в дождливую Москву.